В московских театрах появляется всё больше спектаклей, посвящённых поэтам начала двадцатого века: в «Гоголь-центре» идёт «Пастернак. Сестра моя – жизнь», в театре им. Ермоловой «Из пустоты…» (восемь поэтов). С июля к ним добавился спектакль «Цветаева. Гардероб» в Театре.doc.

Поскольку акцент в Театре.doc делается в первую очередь на художественном правдоподобии, на приближении к реальности (недаром лозунг у него «театр, в котором не играют») то и спектакль о Марине Цветаевой основан на документальных свидетельствах. В ход пошли дневники и письма самой Марины, воспоминания её сестры Анастасии Цветаевой, мемуары Софьи Парнок, дневники дочери Ариадны, воспоминания актрисы Марии Кузнецовой (Гринёвой).

Весь актёрский состав пьесы две девушки, одетые просто, как студентки театрального вуза, пришедшие на репетицию. Из декораций натянутая вдоль дальней стены зала верёвка с висящими на ней вешалками, на которых закреплены рисунки и фотографии, в центре сцены стол с лампой и сначала закрытой коробкой, по бокам стола два стула. Лаконичность оформления сцены соответствует постулатам из манифеста Театра.doc, где в разделе «Цели и задачи» значится «Театру.doc важна простота и ясность высказывания», а в разделе «Эстетика постановок» «Минимальное использование декораций. Громоздкие декорации исключены. Пандусы, помосты, колонны и лестницы исключены».

Начинается спектакль как читка воспоминаний с диалогичным обсуждением героинями поведения Цветаевой, её манеры одеваться, держать себя, того, что о своём образе говорила она сама и того, что говорили те, кто знал её поначалу в этом звучит что-то от сплетен, от той манеры, в какой порой обсуждают отошедшего на минуту знакомого человека. Кажется на некоторое время, что всю Цветаеву пытаются свести к тому, насколько она была женственна и изящна и умела ли носить элегантные платья, однако по мере движения спектакля становится видно, что этот предметный мир тканей, модных фасонов и украшений неизбежно только одно из отражений, через которое можно уловить взаимодействие Марины с собой и своим образом, с окружающими её людьми, с эпохой.

Вот мы слышим истории об украшениях Цветаевой, и через них узнаём, как даже в обращении с вещами она оставалась поэтом раздаривала кольца, любила украшения не за то, шли они ей или нет, а за них самих, их образ, их облик, и верила, что некоторые вещи предназначены определённым людям. Вот зрителю говорят, что молодая Марина хотела выглядеть более аскетично, а вот через некоторое время современник Павел Антокольский, познакомившийся с Мариной в 1918-м году, действительно описывает её так, что созданный образ легко попадает под определение «аскетизм»: «Куда бы ни шла эта женщина, она кажется странницей, путешественницей. Широкими мужскими шагами пересекает она Арбат и близлежащие переулки, выгребая правым плечом против ветра, дождя, вьюги, не то монастырская послушница, не то только что мобилизованная сестра милосердия». Только теперь уже этот образ звучит не как прихоть, не как нечто намеренно созданное, а как признак эпохи, в котором отражены и гражданская война, и бедность, и грядущая эмиграция.

Спектакль и далее будет постоянно демонстрировать, что театр искусство синтетическое. Синтетическое не только потому что, как правило, на создание спектакля работает и хореография, и декорации, и сценография, и пластика, и голос актёров в этом Театр.doc, как уже было сказано, придерживается минимализма (ещё один пункт в разделе «эстетика постановок» в манифесте выглядит так: «Танец и/или пластическая миниатюра как средство режиссерской выразительности исключены. Танец и/или пластическая миниатюра допустимы, если их использование оговорено автором в тексте пьесы»), а ещё и потому, что театр это всегда междисциплинарность, не только творчество, но и история культуры, история костюма, и история, в широком смысле.

«Мое красное платье — безбрежно, я точно в море. Руки вытянуты: два серебряных браслета, кольцо. Аля в стоптанных сандалиях. Тоже браслет — золотой, ободочком — и кольцо.
Мы больше 1919 год —чем 1919 год, мы — 1919 год, как его Бог (Чорт!) задумал, мы — 19-ый год!»[1]

Актрисы декламируют воспоминания одно за другим, доставая из стоящей на столе коробки кукол и облекая их в яркие ткани, они слегка начинают напоминать норн, управляющих нитями судьбы. Поначалу полемизирующие голоса героинь постепенно переходят в полифонию голосов людей из прошлого, знакомых Цветаевой, а после сливаются, начинают говорить как один, и уже не взглядом стороннего наблюдателя, а речью самой Марины. Диалог-спор исчезает, к концу спектакля остаётся только монолог и выходят на поклон актрисы держась за руки, как люди, стоящие за одно целое.

Принимая решение исследовать объект какой-либо одной стороны очень важно не забывать, что сам объект шире, чем этот избранный аспект, и что нельзя сводить его только к нему. Создатели спектакля «Цветаева. Гардероб» рассматривают образ Цветаевой-человека, биографического автора, через предметный мир, у́же через одежду, но им удаётся не остановиться на этом этапе, а показать, что за ним стоит творчество и жизнь людей в сложной первой половине двадцатого века.

Автор: Мария Дубовская

[1]   http://www.tsvetayeva.com/prose/pr_6zap

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.